Добро пожаловать в литературную ролевую игру «Энтерос» Авторский мир, многожанровое фэнтези с элементами фантастики, эпизодическая система игры, смешанный мастеринг, рисованные внешности. Контент для игроков от 18 лет. Игровой период с 3003 по 3005 годы.
их ждут в игру
15.11.2022. Обновлены активисты проекта и кристаллы за голоса в Топ'ах начислены. Объявлены победители конкурса «Лучшие посты месяца», немного изменены показатели в кристаллах активности. 27.10.2022. Начался хэллоуинский императив, награды за титулование и кристаллы начислены. Сделано объявление для мастеров игры связанное с улучшением динамики квестов. 23.10.2022. Мы обновили дизайн, мобильная версия проекта появится чуть позже. За прекрасную работу благодарим дизайнера — Вещий дух. При возникновении багов, просим сообщать в тему «связь с АМС» или в ЛС технического аккаунта Вестник. 19.10.2022. Энтеросу исполнилось 7 лет! 16.09.2022. Мироустройство «переехало» на новую планетарную систему. Обновлена справочная информация. У нас появилась планета Нордскол, ее описание будет после полного обновления всех карт остальных планет.
активисты
пост месяца Хель: Тьма, такая глубокая, обволакивающая, сменилась жгучей болей неожиданно резко с прикосновением, будто бы к коже приложили каленое железо. Такая смена заставила Хель невольно вздрогнуть, отстраниться в попытке прекратить ее. Однако вместе с тем скромная искра-озарение вспыхнула в ее рыжей голове... читать дальше.
пост месяца Тонатос: Темная дрожь бежит по телу как маленькая армия плотоядных насекомых. Извивайся сколько хочешь, бей свое тело, кричи — они никуда не уйдут, они уже под кожей. Шайка незримых термитов просачивается сквозь броню, через горячее дыхание, влажное порхание дрожащих ресниц... читать дальше.
пост месяца Эйдалон: Белая княгиня. Ледяные белые волосы, холодное бледное лицо. Она действительно под стать своему «прозвищу», ведь она ведет себя, абсолютно также, как и выглядит. На протяжении всего времени их разговора, Эйдалон ради интереса надеялся пробить эту ледяную скорлупу... читать дальше.
пост месяца Рейнира: Любопытство зудит под кожей, стремясь преломить пополам стальной стержень выдержки; Коалиция рас была крайне озадачена рвением архимага поучаствовать в устранение аномалии, которую она сама же отыскала. Их погрязшие в шаблонности бюрократии разумы были неспособны не осознать, насколько сильно... читать дальше.
пост месяца Эзекиль: Вовсе не телепортация словно из ниоткуда незримо уколола Эйзенкелларианнара в основание черепа, заставляя мгновенно напрячься и проскальзывая сквозь иллюзию истинным цветом глаз; что значительно более неожиданно — это приближение того же знакомого чувства, что незримо присутствовало с момента приземления.... читать дальше.
Рейтинг форумов Forum-top.ru

Энтерос

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Энтерос » БЫЛЫЕ ПОВЕСТВОВАНИЯ И ПРИКЛЮЧЕНИЯ » Просыпайся, солнышко


Просыпайся, солнышко

Сообщений 1 страница 9 из 9

1


просыпайся, солнышко
http://s2.uploads.ru/mC0OK.gif http://se.uploads.ru/sE5jF.gif
• • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • •
you will know you're reborn tonight; must be ragged, but i stay by your side
so cry no more, oh my beloved, go ahead, be proud and fight it out

Это случилось весной, в 2932 году, когда мягкое солнце растворилось в звездном небе. Они были на теплой, чудесной планете, Эвилариуме, что за тысячи лет восстановила свой прежний облик и зацвела еще ярче, чем раньше. У них у обоих, хозяина и фэдэлеса, ворох общих воспоминаний за плечами; они хотят, чтобы впереди их ждало еще больше, неважно - хороших или плохих.

don't you think of me enough? i've been burning my heart out
i've got to face, need to tell you, i won't run because i'm reticent

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • •

Дополнительная информация: эпизод закрытого типа, без гейм-мастеров и проходимцев, вход-выход под расстрелом. Боевки точно не будет.

Отредактировано Шейн (30.07.17 18:40:29)

+1

2

От тысячелетней, омываемой тропическими дождями, скалы несло могильником. Разумеется, внешне возникшая на месте былого величия гора не являлась чем-то особенным, но энергетически деос чувствовал и знал ее маленькую особенность. Гора была полой внутри, словно поглотила в себе давно остывшее пламя - во многом так оно и было. Вокруг этого места были непроходимые тропики, множество звуков жизни наполняли заброшенный колодец. За долгую вечность  это место потерпело столько катаклизмов, что яркая важная сердцевина, похожая на драгоценный металл, давно утонула глубоко в недрах планеты, и лишь слабым, дико слабым импульсом отзывалась душе деоса каким-то родным откликом. Поэтому так сложно было найти это место, Астерим потратил на это уйму времени, впрочем, не имеющее для него никакой цены.

Небо было невероятным: только что в тропиках прошел ливень, быстрый и своей силой словно желавший затопить это место целиком и полностью, и потому хмурые тучи, потерпев неудачу, только-только начали расступаться, мешая тяжелый сероватый оттенок с ласковым светом закатных лучей. Замерший на время дождя лес робко пробуждался вновь в редких трелях птиц, которые игнорировали присутствие деоса, словно тот был лишь неосязаемой тенью. Ни одна намокшая ветвь не смела треснуть под тяжкой поступью божества, ни одна ветвь древа не дрогнула, смахивая налипшую росу с зеленых листьев. Белый снег волос облепил суровое мужское лицо в причудливых узорах - влажность в этих местах была столь высокой, что светлые пряди нехотя чуть завивались, а скопившаяся на темной карабункловой броне влага не желала высыхать. Духота тянула свои липкие пальчики к легким любого живого существа, сдавливая их и комкая, но деосу не было до этого никакого дела. Он игнорировал любые неудобства, продолжая свой спуск туда, где еле слышно и ощутимо билась всё еще живая душа. «Нашел...» Эта осторожная мысль разгоняла все возможные сомнения. Сильные руки цеплялись за сырой камень скал, пару раз деос попросту скользил боком вниз, желая ускорить процесс спуска. И даже достигнув абсолютного дна потухшего вулкана, Астериум знал, что саркофаг слишком глубоко. Криш'Да в своих прожилках между живыми чешуйками загорелась алым, а холодные глаза погрузились в абсолютную темноту, фокусируя внимание полностью на том тухлом огоньке жизни, который в нормальных условиях-то было бы найти практически невозможно, а тут...

И горы затряслись. Птицы возмущенно сорвались с насиженных мест и гнезд, закружившись над вибрирующей скалой. Камень расступался и таял на глазах, земная твердь сотней пластин разгибалась подобно цветку на рассвете, уходя еще глубже. И глубже. Астериум зарычал, этого было мало, и тогда он начал "копать сам". Белые руки врезались в горную породу, однако на тонкой коже не оставалось ни единой ссадины. Напротив - это камень разлетался в щепки, словно был более хрупким, чем истлевшая сухая деревяшка. Астериум яростно чуть ли не вгрызался в скалы, сдвигая валуны, швыряя их о серые стены. Он не чувствовал боли или усталости, напротив, в кои то веки деос был неописуемо рад своей находке. Неясность так долго терзала его ум, и теперь, наконец-то придя к искомому, можно сказать что божество испытывало чувство близкое к счастью. Если, разумеется, деосы вообще способны чувствовать что-либо подобное.

- ШЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЙН, - громогласный рев сотряс землю вокруг в радиусе даже больше, чем все проводимые деосом разрушения. Бледнолицый знал, что это вряд ли как-либо повредит миллионлетний стазис существа, и то не проснется, пока теплая ладонь деоса лично не коснется сотканного вокруг организма кокона и не прикажет волокнам расступиться. Но удержаться все равно было так сложно, особенно теперь, когда цель была ощутимо близко. Ни единой капли пота не проступило на лбу божества, что с упрямством самого лучшего шахтера бурил свой путь, кажется, пытаясь достать до ядра планеты. На деле же раскопки завершились на отметке несколько сот метров, когда бледная кисть, наконец, уткнулась к живой кристалл, не поддающийся банальным разрушениям. Астериум замер на пару мгновений, словно еще раз перепроверяя свою находку, и пожалуй в этот, только в этот момент - наверное, пока никто не видит - его уста исказились в подобии теплой улыбки. Глубокий вдох, и алый импульс проходит по кокону, разрушая чары и распутывая сознание саэтэруса от долгого-долгого сна. - ШЕЙН, ОПЯТЬ ТЫ ВСЕ ПРОСПАЛ, ШЕЙН. ЗАВЯЗЫВАЙ-КА С ЭТИМ.

Руки божества цепляются за живой организм. Живой... За долгие годы ничто не повредило парня - это было важно знать, еще важнее, чем тот факт, что до бедняги могли добраться и другие деосы, или же, избитое войной тело могло просто не вынести мук. Или же не пробудиться вовсе. Но Айзель, тело которого Астериум сейчас вытаскивал из гроба спал подобно слащавой, пьяной в доску девке. Деос легко потряс его, вглядываясь в оставшиеся неизменными черты лица дитя.

Отредактировано Астериум (04.07.17 19:36:15)

+1

3

может, поможет, а может, и нет

Шейну здесь не нравилось. Где это "здесь" он так сразу и не скажет, да и признаться, думать на этот счет не хотелось. Или не получилось, ибо думать нынче Шейн, в общем-то, и не может, как бы ни злорадствовали над ним особо бесстрашные (или новенькие, или юморные, или просто тупые) последователи, ибо вы же, командир, так-то это - не в себе, ибо у нас тут порой появляются два командира, причем один - бешеный, а второй - сумасшедший, и это разные вещи. Своими глазами можно увидеть, насколько.
Здесь, опять же, не понимая, где именно "здесь", а также не осознавая, насколько это "здесь" большое, командиров действительно двое: один - белый, другой - чудище. И всем сразу понятно, что родственники, Шейну - точно. Однако они более никакие не командиры. Командиры командуют. У командира - солдаты, отряд, армия. У Шейна же все похерено, и даже здесь, проклятом "здесь", в котором он не понять как оказался и, скорее всего, никогда более не выберется, ибо это "здесь" - смерть, никак этого не вернуть. Нельзя сделать вид, что ничего не случилось, нельзя прикрыть глазки и проснуться целым, нельзя - хоп! - и время вспять. Нельзя так. Нельзянельзянельзя. Шейн умен, но еще не придумал способа изменять судьбы, и уже никогда не придумает, ибо Шейн - мертв, ибо Шейн теперь думать не может, ибо Шейн теперь может лишь смотреть в небо: то синее, то фиолетовое, то красное. Он встречает рассветы. Один за другим, один за другим, один за другим, один за другим, один за другим, о д и н з а д р у г и м, о д и н з а д р у г и м, о д и н з а о д н и м, гадая слабо, что, быть может, еще через один, или за тем, что последует за ним, или за тем, что пойдет после, или за тем, что он уже придумал себе на тысячи закатов вперед, что-нибудь, да изменится, и что пойдет дождь, и что выпадет снег, и что солнце потухнет, и что солнце загорится, и что солнце уничтожит тут все нахер, и его, Шейна, за одно, и его, Шейна, в первую очередь, потому что ему, Шейну, ему, у кого все похерено, это все охренеть, как надоело, потому что он, сука, мертвый, так пусть он и начнет чувствовать себя, как, блять, м е р т в ы й, а не ощущать, как его, словно валун посреди ручья, огибает время, целые столетия, ничерта, совсем-совсем даже не притормозив, и проносится мимо, дальше, к горизонту, Шейн уверен - ближе к рассвету.
А он тут.
А он в нихуя.
И он не может ничего изменить.
Шейн мертв. Шейну хочется забыть про то, что он Шейн, и перестать существовать.
Он уже подошел к концу своего пути, и миллионный рассвет спустя он просто тихо, настолько тихо, что сам не слышит, сам не понимает, что он сказал, он просит избавления. Он не может молиться, но может предложить свою душу, пусть она, старая, пусть она, потрескавшееся, пусть она, надвое разорванная, никому в помине не была нужна. И он, Шейн, в общем-то тоже.
У Шейна здесь нет брата. Шейн помнил, что он у него когда-то был, когда-то давно - даже осязаемо, настолько, что можно было бы взять его не сформированный отросток, что когда-нибудь, возможно, стал бы рукой, в свой, дабы почувствовать единственное родное существо, которое у него когда-либо было.
Но сейчас брата нет.
Шейн убил его еще тогда. Шейн начал убивать еще тогда.
Он, Шейн, один. Сейчас и здесь - один.
Он один навечно, ибо здесь и сейчас - это нигде и никогда.
У него есть только красивое небо и время. То, что было ему отведено. Нового у него нет. Иного - нет. И это - его награда за служение, - бессмертие мертвого.
Шейн бы, наверное, заплакал, если бы мог ощущать печаль. Шейн бы ударил себя, вспоминая, что за всю свою бесцельную жизнь сделал не так, но у него нет рук. Шейн бы, поверьте, многое, очень многое бы хотел сделать: убить парочку вражеских псов, завалить чудище, принести его голову, сделать все еще раз, - заниматься делом, в общем, делать то, ради чего он был жив, один словом, выполнять свою единственную цель, если коротко. Шейн хорошо служил. Самый верный пес не служил так, как он, он бы на это поспорил, если бы мог. Но небо не хочет спорить. Небу, наверное, и так все ясно. Шейн бы хотел, чтобы небо поделилось с ним своими секретами, но оно молчит, ибо, скорее всего, Шейн у него, шлюхи, не первый и не последний, ибо, если так подумать, так подумать, как умеет думать не способный, это небо - большое, а на Шейне свет клином не сошелся. Еще чего, - на нем бы, и сошелся! Не мечтает даже. Не мечтал даже, никогда. Свет, за которым он шел всю жизнь, был общим, а он у него, Шейн, был не первым и не последним. И этот свет бы на нем никогда бы клином не сошелся.
Но ему и так хорошо. Шейн - псина, и псины бегают за солнечными зайчиками: посвети ему зеркальцем - он и счастлив. Отправь солнечный зайчик в чью-нибудь морду - он раздерет ее, не задумываясь, быстренько, игриво, и принесет тебе эту морду в зубах, как мячик. Потому что он мало того, что псина, он еще и дисциплинированная псина, псина натренированная - ему не надо говорить "апорт", ибо он умеет читать по губам и следить за взглядом. У него взгляд - либо на добыче, либо на хозяйской руке, и, в общем-то, все, и, в целом-то, как-то так.
Но он был счастлив. Он другой жизни не знал, он другой жизни и не желал, ибо эта  у него - не такая уж бесцельная, как могло показаться. Просто жил он целями чужими. Но это его. Как бы, все его. Его жизнь, его цели, - просто чужие. Эти головы, что он приносил - его, просто чужие. Все, что он находил - как бы его, но, по идее, чужое. Но ему, Шейну, давали поиграться. Он игрался в своем доме, но очевидно, любому очевидно, любому, если не в шутку, очевидно, что у пса своего дома быть не может. Дом хозяйский. Пес хозяйский. Это факт. Хозяйские руки дают ему игрушку, и он должен быть за это благодарен. А так как Шейн - псина дисциплинированная, умная и вообще такая, что обзавидуешься, ему не надо было об этом напоминать.
Порой его гладили. Случалось такое. Редко, потому что это был боевой пес, а у боевых псов шерсть клочьями, в крови и грязи, а кожа - красная, раздраженная, вся в каком-то засохшем дерьме и шрамах. Ну, представьте, только, - и как можно такое гладить? Кто погладил - тот дохрена добрый, и такому добряку не знающей ласки псине нужно поклоняться. Он и поклонялся. Потому что гладить такого уродца могли только хозяйские руки.
Пес понимает, что не сможет исполнять свои обязанности вечно. Он - живность домашняя, а всем известно, что живность живет меньше хозяина. Пес не знает, что будет после того, как его израненное тело начнут жрать черви, но надеется, очень робко и без как таковой надежды в привычном понимании этого слова, какое только может быть доступно собаке, его закопают хозяйские руки, дабы хозяйскому взору не пришлось смотреть на его ныне, увы, бесполезную плоть.
Шейн же понимал, что надеется ему даже на это не стоит. Шейн помнил землю над головой - он сам нашел себе яму, дабы хозяйскому телу не пришлось утруждаться. Шейн осознает - хозяйские руки сейчас лижет другая собака, молодая, полная сил, лучше, чем та, что была. Будем честны - незаменимых нет. Ибо хозяйские слова не могут нести ему лжи.
Он, Шейн, никогда не спрашивал его, что бывает после смерти. Его хозяин - мудр, и мудрость его расстилается далеко за грани его, Шейна, собачьего понимания. Но он не спросил. И сейчас бы впору жалеть, но Шейну боязно, потому что жалеть он будет вечность.
Он, Шейн, вновь встречает рассвет. Он красив, как и триллион предыдущих.
Шейн лишь надеется, что он станет последним.

Шейн дергается, когда солнце потухает.

Шейн, кажется, умер.

Шейн, в общем-то, не против.

Шейн понимает, что у него есть тело, и поверить в это настолько не может, что может лишь открывать и закрывать, вроде как, свой рот, и вдыхать, по идее, воздух, и воздух такой, что забивает легкие. Шейн же вдыхает его полной грудью. Для него, для Шейна, сейчас - этот воздух лучший.
Его ломкое тело чувствуется чужим, слабым. Ему кажется, что, пошевелись - разломится. Его уши улавливают звуки - громкие, грубые, но расслышать их не может - будто песком все забито. Шейн понимает, что чувствует землю своим собственным телом и слышит звуки, что слышать был не способен, и для него этого достаточно. Его тело - хрупкое, он не видит, не слышит и вдыхает затхлый воздух, и все-таки это для него - благодать. И все-таки для него... избавление? Оно такое? Он мертв? Он жив? Солнце действительно потухло?
Шейн хрипит. Шейн слышит свой голос, свой, он понимает, что свой, но не узнает его.
- Не вижу.
Шейн, кажется, лежит, но он не уверен. Шейн действительно слышит свой голос, и никакое небо теперь ему не нужно.

+1

4

Но он не вставал. Ни тогда, когда божество своей ладонью ласково коснулось щеки юнца -возраст ведь не тронул замерший на тысячелетия организм - ни тогда, когда деос легонько, но настойчиво его потряс. Ни громкие слова, ни настойчивые прикосновения, ни влажный воздух тропиков, или легкий бриз с недалеких берегов - ничто не проломило барьер векового сна, охватившего сознание крылатого. Астериум не испугался, но то, как нахмурились светлые брови не могли не сказать о том, что ситуация была как минимум нетипичной, так не должно было быть, только не с ним. Шейн ведь сильный, Шейн бы выдержал и не такие душевные истязания - как можно покалечить мысли того, кто с младенчества привык противостоять атакам собственных кошмаров в виде альтернативной личности, запертой в сосуде с именем "душа"? И тогда у божественного закрались темные мысли... Сжимая в руках безвольное тело и вслушиваясь в почти что эфемерное дыхание фэдэлеса, Астерим подумал, что, быть может, за долгие годы мог уже пытаться разбудить вовсе не Айзеля...

- Что ты помнишь, Шейн? - он задает вопрос в никуда, не ждет ответа - он может подсмотреть его и сам, бережно укладывая легкое тело обратно на стылые камни. Бледный склоняется над мальчишкой, белоснежные пряди волос смешливо щекочут недвижное лицо саэтэруса, а бледная ладонь медленно скользит по лицу, словно изучая его. Пальцы задевают руну, но ползут выше, пока большой палец полностью не закрывает левое веко крылатого. «Что ты помнишь?» [float=right]http://s8.uploads.ru/Wmj9u.png[/float]Бледные тонкие уста касаются лба. Чужое сознание вспыхивает снопом искр, и в каждой из них деос читает фрагмент из далекого прошлого. Забыл ли деос? Астериум ничего никогда не забывает, но сам сейчас хотел убедиться в том, что... сам Шейн все помнит. Именно Шейн, именно он, а не кто-то еще, живущий в глубине его отравленного еще в утробе разума. Он видит этот период жизни эмбриона - сам Айзель этого не видел никогда, но это всегда было частью его прошлого, одной из самых первых его частей. Божество чувствует почти физически это мягкое обволакивающее состояние всепоглощающей материнской защиты, и как едва сформировавшаяся рука тянется куда-то, словно хочет найти свет, и не может, только слышит звуки окружающего его большого мира. Воспоминания летят дальше, и вскоре мир встречает метиса, увы не так радушно, как могло быть в идеале. Но Шейн не жалуется и никогда не жаловался, его детство в приюте отличалось только отсутствием нужного количества любви и внимания. Он не помнит этого, но Астериум держит двухлетнего малыша на руках, расхаживая по пионовому розарию подле замка. Это были последние теплые дни перед зимними холодами, и сквозь  плотные белоснежные облака пробивающийся солнечный свет слепил глаза, и окрашивал верхушки замка в ласковый золотистый цвет. И тогда малыш тоже тянулся к этим сияющим пикам, словно для него уже тогда не было границ доступного и дозволенного, было лишь определяющее "хочу", которое в последствии стало во многом решающим в пробивном характере крылатого. «- Видишь, да? Это все будет твоим однажды. Стоит только выбрать верный путь, дитя. »

Он не помнил этого, но прошлое имеет, к счастью или увы, статус чего-то стабильного и неизменного. И сейчас, прокручивая в голове у Айзеля каждый фрагмент его жизни, Астериум не только позволяла перезагрузить сознание заново, так скажем, восстановить его после микросмерти стазиса, но и прежде всего напомнить ему кто он такой, и кем был всегда. И кем проснулся теперь. Годы идут, тело Шейна крепнет, а маленькая искра магического пламени в душе разгорается подобно иерихоновому пламени, сметающему всё что видит, подчиняя и доминируя, и деос это хорошо видел. И знал, что подобный потенциал просто необходимо направить в нужное русло. Как каждому шагу дана своя дорога, так и силе этого дитя вселенной просто необходим был контроль и правильное применение. Всё банальное было скучным, все знания, что в рогатую голову так усердно пытались вложить сотня учителей, встречались с жестким фильтром самого Ваззариона - он сам решал, как и что для него является актуальным и приоритетным. И это Астерии нравилось, она видела в этом что-то, как говорится, один на миллион, что-то новое и нетипичное, что-то, что однажды приведет к величию... его или её. Он мог не видеть этого, но деос всегда была тенью позади, следящей, направляющей, подсказывающей. Божество никогда не знало и не узнает радости материнства, у деоса у самого никогда не было оной, и колыбельную ей пели звезды, но было странное тепло, которое древний испытывал на протяжении всей жизни крылатого... все это тепло бессмертный и сейчас пытался вдохнуть в озябшее тело. Астериум слышит беспокойный глас души, что потерялся и не понимает, живо или мертво тело, а деос спокойно тянет светлую ладонь, предлагая распахнуть глаза и вдохнуть полной грудью воздух. Вселенная ничуть не изменилась за два миллиона лет, но Шейну это только предстоит узнать. Пока что главным было то, что хрупкое сознание все еще принадлежало самому себе, и этим деос остался вполне доволен. Бледное тело перекатилось на спину. Деос будет лежать на камнях рядом столько, сколько потребуется проснувшемуся. За то время, пока бледный блуждал по воспоминаниям юнца, уже начало смеркаться. Деос вытянул руку, указывая пальцем куда то наверх, кажется, совершенно не заботясь о том, что Шейн все еще никак не пришел в себя, - Это Азария, и она зажглась в ту ночь, когда ты сделал свой первый вздох, - рука опустилась, но взгляд алых глаз так и остался прикован к сияющей звезде.
За два миллиона лет ее свет не стал более тусклым или слабым, так с чего бы Шейну не быть ей подобным?

Отредактировано Астериум (07.07.17 20:18:33)

+1

5

У него тело закостенелое, а сердце стучит медленно, вяло, но гулко, сотрясая грудную клетку при каждом ударе. Этот удар - кулак: титана, монстра, его брата? - он сильный, но недостаточно. Он бьет, но не разбивает. Незримые пыльные наросты, что сковали его тело, тряслись под этими ударами, обсыпаясь песком слоем за слоем, но это - долго. Обсыпаться - долго. Очень, очень долго, ибо наросты эти - не измерить, не пробить.

Шейн проспал долго.

Шейн еще долго будет лежать, не способный двигаться, под слоями окаменевшей пыли, что проникла в него, что сковала его, что не дает дышать и что слабо, почти незаметно сотрясалась под ударами едва теплого, изможденного сердца, которое единственное еще говорило телу, что оно живо, что нужно лишь пошевелиться, нужно лишь разбить скорлупу с суставов, а дальше - справимся, а дальше - неважно, что.

Долго - это привычно. Теперь - да. Ему, Шейну, некуда торопиться.

Шейн, кажется, шевельнул пальцами, но это слишком неточно, слишком незначительно, слишком не-так-сильно-как-хотелось-бы, не так сильно, что делало бы разницы. Что это за жалкие попытки? Шейн не знал. Нужно пытаться больше, нужно сжать зубы и делать; Шейн шипит, но мысленно, ибо он хотел бы ударить себя, ибо, червь, соберись и вставай, ибо в своих руках он не чувствует силы, ибо в ладонях своих он чувствует лишь пыль. И даже ее он сжать не способен.
Его сердце еще бьется. Закостенелый мозг понимает это, но не может заставить закостенелое тело двигаться, подняться на ноги, пойти. Вокруг него ничего не слышно, ничего не видно, и лишь ветер, едва заметный, свежий, удивительно свежий, делал разницу между этим местом и нигде, между жизнью и небытием.
И все-таки...
Шейн не чувствовал своего брата. Чувствуя свое тело, но не ощущая ему одному заметного, эфемерного присутствия первородного, дикого животного, что лизал ему руки с самого детства, Шейн отчетливо понимал, что это неправильно. Без одного никогда не было другого, без одного, - без брата, - не было и Шейна. Без него, без брата, Шейна бы и не появилось вовсе. Это ведь благодаря ему, да? Все благодаря ему, разве нет?
Нет.
Нет, это не так.
Без него, без близнеца, возможно, и не появилось бы Шейна. Без него, без близнеца, возможно, только возможно, если бы все так хорошо сложилось, если бы пришедшей в этот мир полукровке не пришлось бы с самого начала искать себе место, если бы у него был брат, - брат, или, может быть, мать, или, если получится, отец, - если бы у него была любовь, то тогда, быть может, появился бы кто-то другой. Лучше?
Шейну насрать, стал бы он тогда лучше. Шейну насрать, станет ли он лучше сейчас, если откроет глаза и встанет на свои крепкие, он уверен, что крепкие, ноги, ибо, он уверен, эта пыльная скорлупа сохранила его в целости и сохранности в течении недель, месяцев, веков или же тысячелетий. Шейну честно насрать, ибо пусть он остается Шейном, пусть он все дальше - псина, но он хотя бы не один. У него в голове - речи дикой твари, что слились с его внутренним голосом, с его совестью, с его разумом, его мыслями; его мышцы порой - ведомы прихотями этой твари, эти мышцы порой - разрываются, этими мышцами он разрывает других; его сердце покойно, ощущая, - да, этот придуманный в юности, невероятной юности, в тот момент, который Шейн, пожалуй, даже и не вспомнит, лучший друг, который никогда его не оставит, который будет только для него одного, все еще здесь. Это - привычно.
А сейчас Шейн один. И ему нет разницы между этим местом и нигде, между, блять, жизнью и небытием.
Какой смысл пытаться, если у него никого, совсем никого не будет, если темнота так и не отступит, если звуки так и не вернутся?
К а к о й ? Какой—?
Никакой. Но он, Шейн, не привык просить. Он, Шейн, не привык умолять, - только не вернуться, нет. Он на колени никогда не вставал.

Ни перед кем, кроме него.

• • •

Он хорошо все помнит. Он помнит, какие у деоса знаний холодные глаза. Не угрожающие, не дружелюбные, не предупреждающие - просто никакие. Но когда деос знаний смотрел на него, на Шейна, - когда эти красные глаза смотрели на него, - в них появлялся интерес. Они зажигались - словно спичкой чиркнули. Взгляд деоса знаний теплел. Он ведь - неприступный и очень гордый, он бледный, прямой и твердой, и все-таки когда он смотрел на него, смотрел на Шейна, на Айзеля Вазарриона, в нем что-то менялось. Для Шейна это награда. Для Шейна это - орден на грудь, который он никому никогда не покажет, ибо это только для него и ради него. Из-за этого он, Шейн, особенный, хотя бы в этих глазах, хотя бы на эти краткие мгновения, что они прикованы к нему.
Он, пусть и Айзель Вазаррион, живет ради этого взгляда.
Деос знаний не улыбается. Его губы тонкие и белые, как и он сам, и они способны лишь ухмыляться, очень жестоко и равнодушно. Он не делал разницы, кому, - своему, чужому, врагу, другу, фэдэлесу, правителю, - для него все едины, для него нет никакой разницы, словно демиург не делает разницы между камнем и жучком, что живет под ним. Он не считал себя выше, - он как есть выше, как есть совершеннее, ибо ему, деосу знаний, известно все. И с теми знаниями, что у него есть, неважно, жучок ли вы, камень, али царь - этими знаниями можно обратить любые титулы вспять. Его, Шейна, фэдэлеса, что принадлежал ему беспрекословно, тем более. Даже несмотря на то, что деос порой улыбался, - мелко, совсем мелко, будто губы дернулись! - и Шейн даже не уверен, что из-за него, он одергивает себя. Деосы - демиурги. Деосы выше и совершеннее, как есть, этим деосам - миллионы лет. И таких, как Шейн, таких, что лучше, чем Шейн, они наверняка видели уже не мало. Деос знаний - немало. И эти улыбки, пусть сколь угодно незаметные, но все-таки его, холодного и очень гордого, никогда не стоит переоценивать. Это Шейн понимает.
Руки деоса никогда не потеют. Они твердые и ровные, неживые; ощущение, что прикасаешься к статуе. Мраморной, античной, она представляла собой искусство. Холодное. И беспощадное. Деосу было необязательно поднимать руку, указывая, в каком направлении сносить все на своем пути, - его силы позволяли ему без труда проникать в уязвимые сознания, точно и хладнокровно открывая себе новые знания и отдавая приказы, - однако все равно это делал. Самолюбие? Лидерство? Шейн не знал, что наталкивало деоса делать это. Откуда ему, смертному, знать. Шейн знает лишь одно - эти руки, что пускали свои войска в бой, эти же самые руки, способные раздирать камни, прикасались к его лицу, к его волосам, не так, что больно, не так, что жутко, ибо руки эти - как у статуи, но... так, как никто другой. Так, как никому другому не позволено. Шейн плохо ладит со словами. Шейн лишь хорошо чувствует. У Шейна в голове каша, но искренняя. И деос знаний способен в ней разобраться.
Шейн помнит это все. Шейн не забудет. Умрет - не забудет. Он помнит своего деоса целиком и полностью, его деос - гордый, бледный, он скуп на жесты, скуп на похвалы и ласку, у него самые холодные глаза, которые можно только встретить, а ошибки он запоминает так же, что и достижения. От него не спрячешься, не скроешься, а сознание твое - беззащитно перед ним.
Для Шейна же это - благо. Для Шейна - свет. Бледный, холодный, - плевать; этот свет может разрубить тьму перед ним и простелить дорогу в ад, и он, Шейн, будет следовать по ней, даже не задумываясь свернуть. Свет перед ним не просто так. Солнце - не просто так, и все-таки от него Шейн готов отказаться.
Он отказывается.
Он отказывается, и выбирает свет своего деоса. Сейчас, до этого; каждый раз, без оглядки, он будет выбирать его. И этот путь будет самым верным; Шейн никогда не останется один.

• • •

Он не знает как, но он услышал. Слух вернулся к нему неожиданно, разрезав неведение и выдув невидимую пыль из ушей.
Он услышал голос Астериума, и, пожалуй, только в этом и дело.
Астериум говорил про звезды. Астерий сам - звездный, вяло думал Шейн, но никогда он еще не говорил о том, какие созвездия горели на небе в ту ночь, когда демиург создал деоса знаний. Но саэтэрус? Полукровка? Что миру до него? Что Астериуму до него, раз он это узнал и запомнил?
Шейн раскрыл глаза, и осознал, что солнце уже село. Над ним - небо, а на нем - звезды и луна, и Шейн вздохнул очень тяжело, с трудом проталкивая воздух сквозь окаменевшие легкие. Он давно такого не видел. Шейн давно такого не чувствовал. И он боится представить, насколько.
Азария. Он знает, что это. Брат не увлекался звездами, но знает и помнит все то, чего Шейн помнить не в состоянии. Он не спрашивает, откуда Астериум знает про эту звезду. Ни вслух, ни себя, - удел звездных - знать все, а его, смертного, не ставить их знания под сомнение.
Шейн поворачивает голову и моргает несколько раз, когда видит его лицо рядом с собой.
Он и его деос лежат на земле и смотрят на звезды, и у Шейна в голове - пустота.
Он в нерешительности открыл рот, рассматривая черты щемяще знакомого лица, совсем, совсем не изменившегося, нетленного, времени, - какому-то там времени! - неподвластному.
— Почему Вы лежите?
Шейн это сказал. Шейн... Шейн действительно это сказал. Опомнившись от кошмара, от той пустыни, откуда никуда не сбежишь, где глаза не закроешь, где единственное живое существо - он сам, где единственный его компаньон - это собственные воспоминания и ошибки, что он разобрал от и до, до самой сути, под корень, где брата - нет, где тела - нет, где его, Шейна, тоже нет, где его надежды - в щепки, а его рассудок трескался пополам, и осознав, что он живой, только благодаря Астериуму, увидев звездное небо только благодаря Астериуму, начал дышать - благодаря Астериуму, это стало первым, что он сказал.
Деос знаний не обязан валяться на твердой неровной земле.
Но это...
Блять.

+1

6

Хрип. Отчетливый, немного влажный, словно не пытаешься срыгнуть внутренности - Астериум помнил этот звук, как вчера. Шейн, родившись на свет, не заорал и не заплакал. Он хрипел, потому что сама мать природа пыталась придушить его тянущейся от матери пуповиной. А родительница в это время уже остывала, жизнь внутри нее замерла, кровь перестала циркулировать, тело начало процесс разложения. Сама вселенная была против появления Шейна на свет, словно страшилась, пугалась неизвестного и предпочла не выяснять, что из этого вырастет. Но Астериум решил иначе, заботливо разматывая младенца, купая его в чистых, сдобренных целебными листьями лижавки, воде. Деос был ласков смывая кровавые ошметки с крошки, хотя внутренне не чувствовал симпатии и умиления к уродливому, сморщенному младенцу. Он чувствовал лишь силу. Она спала.
Как спал и сам Айзель доселе.

Шепот. Тоже отчетливый, нудящий, требовательный. Еще до того, как Айзель стал фэдэлесом Истинного Пути, деос слышал этот тихий зов, агрессивный, враждебный. Словно впервые столкнувшись с носителем еще до своего рождения, и погибнув, этот скрежет в голове у Шейна озлобился на весь свет, который никогда не видел самостоятельно. И не увидит - так полагал Астериум. Шейн ведь сильнее, он ведь самый сильный. Сильнее даже самого себя, или своего отражения. Это отражение смотрело на него с презрением - едва ли не единственное создание, мелькавшее в родных зрачках саэтэруса, способное на подобное, и способное выдержать с поразительной легкостью отталкивающий взгляд холодных алых очей божества. И за это деос испытывал к близнецу, существующего на подкорках сознания крылатого, странное извращенное уважение, оно было неправильным, оно было отвратительным, но отрицать его было бы так же глупо, как то, что любая планета имела форму шара. И каждый раз, ведя диалог с Ваззарионом, деос сталкивался с этой глумливой тенью, она усмехалась, скрипела и недовольно ворчала. Она была против. Ей деос не нравился, хотя сам бессмертный по большей части был к ней равнодушен. Что ему дело до рычащего волка, коли тот закрыт в клетке. В надежной клетке... Другое дело, что ключ от нее находился у самого Айзеля, и бог не знает, когда тот выпустит его из рук, это ключ, хрупки, или же лично повернет его два раза против часовой.

Вопрос. Такой странный, неловкий. Разрывающий тишину. Деос скучал по его голосу, хотя и не забывал никогда его звучания. Вопрос не бьет под дых, не ступорит, не смущает. Он просто странный, но вовсе не своей формулировкой, не своим смыслом. Шейн обращался к нему на "вы", словно забыл, словно не помнил, хотя деос минутой назад лично убедился в обратном. Светлые брови хмурятся, как если бы Ваззарион вовсе ошибся именем, назвав вместо Астериума совсем другую личность. Это не оскорбляет бессмертного - что вообще может задеть этот вековой белой мрамор равнодушия?

— А почему лежишь ты, Шейн? - Астериум не повернул голову в его сторону, продолжая наблюдать за звездами. Лишь руки опустил, да сложил их поудобнее под головой, сцепив в замок. Он чувствовал, какой грубый и жесткий камень - это не мягкая перина царей, но Астериуму было совершенно не в новинку ночевать вот так. Астериум не брезгал никогда, ни сырой канавой, ни шелковыми простынями. Одно у него требование было всегда - деос спал один. А в те редкие ночи, когда терзаемое кошмарами детское тело саэтэруса просило внимания, Астериум лежал рядом, как сейчас, но не засыпал ни на миг. Жизнь учила не смыкать глаз, когда твоя душа соседствует с чужой. А ты, спящий, когда ты понял, что подле Айзеля спать опасно? — Ведь ты не калека. Твои руки сильны и все еще могут держать оружие, твои ноги выносливы и способны бежать далеко вперед там, где другие лениво плетутся. Так было всегда. Скажи, почему теперь ты лежишь? - алые глаза чуть щурятся, не презрительно, скорее хитро. Астериум терпелив, Астериум будет ждать столько, сколько потребуется. — Знаешь, мир ведь почти совсем не изменился. Но что изменилось в тебе, ты ответишь на этот вопрос?

С подвохом, наверное. Скажешь, как так, можно ли нагружать едва очнувшееся сознание подобным. Шейн едва соображает, в его сознании мельтешат события, о которых мир не то что давно забыл - он вообще. по большей части, даже не в курсе их существования. Астериум плавно перекатился на бок, оказываясь лицом к крылатому. Да, с подвохом, да, сейчас, потому что не соображая можно говорить устами правдивыми, потому что сейчас, не ощущая до конца и полностью куда труднее докопаться до своего нутра. Оно же уже проснулось, Шейн?

— Я буду лежать здесь до тех пор, пока ты не поднимешься на ноги. Будут на нас смотреть звезды - я буду лежать, будет на нас литься дождь, сыпаться град или снег - я буду ожидать твоего пробуждения. Даже если мир рухнет и растворится за это время, я буду лежать, я не двинусь. Ты умрешь, твои кости смоет время, а я буду лежать рядом, ведь я вечен, а ты так и не сделал ни одного шага. - голос Астериума был тих, лицо было серьезным, оно не улыбалось и без тени сомнения взирало на юнца, — Мы можем остаться здесь, Шейн, а можем пойти вперед. Чего ты желаешь?
[AVA]https://pp.userapi.com/c639423/v639423459/26d88/WFH6gVgWhJo.jpg[/AVA]

Отредактировано Астериум (27.07.17 21:40:38)

+1

7

Конечно, Шейн понимает, что происходит. Если все вокруг - не бред, не наваждение, не сон, не чистилище, и даже если так - пусть, ибо из двух зол Шейн умеет выбирать меньшее, ибо это зло - не зло вовсе, для такого, как он, - точно, для такого, как он, кого не испугаешь ни смертью, ни кошмарами, ни сколь угодно искусными иллюзиями, что сплетаются воедино по кусочкам его мельчайших страхов, запрятанных когда-то в глубоком детстве в самые темные и колючие уголки его рассудка, и это при том, что в его голову полезешь - мясо с костей сдерешь, а сейчас - выковырянных из него старой тупой ложкой, сложенных в кучу и образующих паутину того, что Шейн, все-таки, человек, что он, все-таки, боится, что у него, у Шейна, скелетов в шкафу так много, что стальные двери прогибаются под их напором, а семеро замков - трещат, как дешевый хлопок, и для него, для Шейна, оказывается, все эти страхи - дерьмо, ибо он впивается в них когтями и разрывает их, без жалости, без сомнений, ведь он понимает - все это ничего не стоит по сравнению с тем, с чем он начал бороться уже в тот момент, когда впервые схватил за палец протянутую ему руку, очень бледную, конечно же, и холодную, и сжал его, стремясь воспользоваться своими младенческими кулаками, совсем недавно, казалось бы, обретенными.
Это трудно. Бороться, это, так-то, трудно. Пожалуй, труднее всего, - постоянно, из века в век, порой даже забывая, зачем, и давая слабину, обесценивая все свои прошлые победы. А потом он начинал заново; ему давали толчок - он начинал заново, с новыми силами, ибо толчок этот - нежный, по-жалкому слабый, принадлежал тому, кто к слабости не привык. И он, Шейн, должен не упускать его спину из виду, и шагать следом сколь угодно далеко, лишь бы так, чтобы видеть; он должен быть на него похожим. И на нее.
Впервые, Шейн хочет быть к ней как можно ближе. Видеть ему - недостаточно.
Шейн видит своего деоса. Он слышит его; его голос холоден и остр. У них над головами все так же звезды, но теперь он не говорит о них. Астериум говорит о Шейне, и ему вряд ли найдется, что сказать.
Шейну не нужно говорить о себе, чтобы знать, что он сильный. Конечно, сильный. Астериум не держит подле себя никого другого. Он сильный, он многое может, бороться - в том числе. Бежать, сражаться, держать меч? Это все настолько привычно, что не должно вызывать удивления, настолько обыденно, что хоть сейчас вставай - и вперед.
Действительно, Шейн, почему ты лежишь?
Блять, нет.
То есть. Блять, да. Ты же этого, Шейн, хотел. Так ведь?
Он сосредоточил свой взгляд на одном только Астериуме. Он изучал его лицо: юное, прекрасное, жесткое, и пытался найти какое-то отличие, какое-то изменение, сколь угодно мелкое и, вроде как, незначительное, растворяя в его чертах свои мысли. Его слова... да, он понимал его слова. Они простые, четкие, очень резкие. В них смысла больше, чем звучания, больше, чем значений в каждом из них. Смысл в том, что он, Шейн, слишком уж разлегся. Больно спокоен он для твари, что бросалась на врагов по первому же жесту, слишком холодно его тело для того, кто заживо сжигал за любой неосторожный взгляд, слишком слабы его пальцы, способные дотянуться до неба и разорвать облака. Чтобы посмотреть на солнце. На луну. На звезды?
Вставай и иди.
Ему команды не нужны. Он команд не терпит - засуньте себе их в глотку, сожрите их.
Шейн давит в себе едва-едва проснувшийся голос. Это голос Шейна; как у Шейна. Он давит его в себе - голос захлебывается, пытаясь слиться с его мыслями, пытаясь отвлечь от слов Астериума, от его лица, от света звезд, что в этом месте сияли невероятно ярко, но Шейн давит его.
Шейн помнит, как хотел, чтобы он вернулся. Но он его об этом не просил.
Вместо этого Шейн встречается взглядом со своим деосом.
От этого взгляда у него внутри все леденеет, обсыпается отмершей шелухой и зацветает.
Астериум все говорит, говорит и говорит, и от каждого слова сердце Шейна начинает биться все медленнее, все тяжелее, все более тягуче. Его слова просты. Они не открывают ему чего-то нового, не расширяют грани возможного, однако лицо его, должно быть, очень удивленное, быть может, - даже не верящее. Астериум говорит дальше, а Шейн так и не может найтись, что ему ответить. Он слушает стук своего сердца: медленный, громоздкий; слушает слова Астериума - жесткие, выбивающие опору из-под тела; слушает свои мысли - мечущиеся в поисках ответа, разгадки, крошечной подсказки, что помогла бы ухватиться за обрывок красной нити, что привела бы его к истине.
Почему он все еще лежит? Его сила, его тело, его разум - чего они ждут? Указки? Приглашения? Его брата? Он, Шейн, он, который борется, он, чьи страхи не властны над ним, действительно настолько зависит от просто голоса в голове, от клочка пыли в сознании, что уже никогда не обретет тела? Серьезно? Серьезно?
Шейн поворачивает лицо к небу и смеется.
У деоса взгляд, что ничего не спрячешь. Он вглубь смотрит так, что тернии расступаются, и все - даже не пытаясь.
Действительно, есть кое-что, чего Шейн боится.
Шейн смеется.
— Вы очень жестоки, Астериум. И если кто и не изменился, то это Вы, - он смотрит на него и улыбается.
Действительно, Айзель Вазаррион, чего ты хочешь? Что ты хочешь делать со своими руками, что тосковали по рукояти меча? Куда ты хочешь бежать на своих ногах, которых не останавливали ни ранения, ни переломы?
Чего ты хочешь?
Деос Астериум, почему-то, еще здесь. Шейн не знает, где он, но он, почему-то, еще не один. Ему не нужны голоса в голове.
Шейн сжимает землю окоченевшими пальцами, запуская в нее когти. Он чувствует, какая она твердая, - мертвая, сухая; Шейну плевать. Не земля - камень, и этот камень впивается в его ладони, и он, вроде-как-сильный, он, который, вроде бы, еще не один, чувствует его, он чувствует его, он ломает его. Против всякой слабости, против всех хрустов, что раздались в каждой костяшке в его ладонях, он сжимает и ломает его. Эти осколки в его кулаках? Эти камни, маленькие и острые, впивающиеся в кожу? Это лишь начало.
Он хочет встать.
Шейн опирается на эти осколки и, впечатав кулаки в мертвый камень, начинает подниматься: тело его, ломкое, закостенелое, не двигающееся черт его знает сколько лет, хотело упасть обратно сломанной куклой. Шейну плевать. У него глаза открыта. Они оторваны от неба, от звезд, от деоса. Он смотрит перед собой - на скалу впереди, на растрескавшуюся землю, на свои ноги в белых оборванных одеждах, на которых чужая кровь запеклась вперемешку со своей. Он помнит эти ноги. Такими же, какими они были в последний раз.
Он хочет остаться вместе с ним.
Шейн слышит хруст в ушах. Это его позвоночник. Каждый позвонок, каждая косточка - все это раздалось по всему его телу уродливой, но милой слуху трелью, которая не ломала, но поддерживала, не вдабливала лицом в камень, но помогала удержать равновесие.
Шейн вздохнул и запрокинул голову, понимая, что звезды теперь ближе.
Он... он не хочет быть один.
Он хочет оставаться с Астериумом.
Он не сможет оставаться с ним, если сдохнет, даже не попытавшись встать.
Он хочет жить.
Шейн прикрывает глаза, когда чувствует, что зрение начинает мутнеть, и сглатывает ком в горле. Его руки напряжены до дрожи, а спина - трещит, силясь удерживать равновесие и, - только не это, - не упасть. Но Шейн не устал. Он смутно чувствует едва-едва вибрирующее ощущение на голове. Это его рога. Он чувствует, как противно тянет спину нечто громоздкое и отлеженное, стремящееся вырваться на свободу, расправиться. Это его крылья.
Он чувствует.
Он чувствует...
Шейн наклонил голову, разрезав тишину еще одной серией хрустов.
Послышалось шарканье.
Шейн оперся на одну руку, склоняясь над деосом знаний. Его качало, но лицо его будто застыло.
— Хах... - только и выдохнул он, смотря на Астериума обескураженно, даже шокированно. — Я и не думал, что отсюда такой вид.
Он хрипит. У него глотка пересохла, очень сильно, сейчас он это особенно понимает. И все-таки ему нравится разговаривать с ним. Ему нравится говорить Астериуму такое.
Шейн, по правде, ответа так и не нашел. Шейн просто рад. Шейн улыбается, а зрение у него опять мутнеет, но даже так он глаз не закрывает.  Астериум... он хочет запомнить его еще лучше. Сверху - он не помнит, когда такое было - еще лучше.
Шейн идиот.

Отредактировано Шейн (29.07.17 10:24:07)

+2

8

Это ведь правда трудно - бороться. Но только не для тебя, Шейн, правда же? Вернее, ты никогда не жаловался, даже слабину показать - это не про тебя было, ты предпочитаешь зубы стиснуть и вперед. Однажды показав себя самым лучшим, самым сильным и сообразительным, назад дороги не было. Оступиться - проиграть, и обратно на пьедестал уже было бы не залезть, там был бы кто-то другой, сильнее и лучше тебя, а ты... вряд ли мог такое допустить даже в мыслях. И вот поэтому для тебя борьба тяжела, потому что доказывать свое превосходство теперь стало частью жизни, а по другому ведь никак. Скинут и дело с концом. Самый - это то что тебя выделяло всегда среди всех прочих. Ты ведь не один такой крылатый парень в ордене со странным детством и еще более странным демоном в голове - о, они есть у всех, у некоторых они даже в целые коалиции собираются внутри хрупкой черепной коробке. Ты ведь не один такой красавец - в ордене тысячи молодых мужей всех рас, кровосмесей, энергетических оттенков и телосложений, но почему-то среди всех отличился именно ты, Шейн. У тебя в голове даже никогда, наверное, не всплывало это коварное "почему". Иных оно бы подстегивало сомневаться, ревновать, бояться подставы, но тебя - нет. Ты не задавал этот вопрос ни деосу, ни самому себе - зачем нужен вопрос, если ответ и так известен?

Ты не безумен. Безумен тот, что сидит и скрипит своими эфемерными зубками над каждой твоей извилиной, а ты - нет, ты не безумен. Ты силен, настолько, что можешь это подавлять пока что. И он ведь, как все прочие, тоже нагло выжидает твоего промаха, малейшей трещины в броне твоего самосознания - и он заползет туда без промедлений, как гадкий червь, разрушая породу, вгрызаясь в мягкие ткани и, что хуже, подчиняя их себе. И вот пока ты силен, только пока ты чувствуешь свою собственную мощь, пока ты ею владеешь как своими крыльями - показывая их когда надо, и пряча, когда в них нет необходимости - только тогда ты тот Шейн, которого деос выбрал много лет назад. Бороться правда трудно, потому что тебе это делать приходится не только постоянно, не только с миром вокруг, но даже с самим собой в каком-то смысле. И ты, и твой Бог хорошо в курсе этих битв, алые глаза внимательно заглядывают в твои зрачки всякий раз, словно прощупывая сознание на элемент тех самых трещин, и на деле проверяя твою способность сопротивляться и да, бороться. Сражаться. Вот поэтому, Шейн, почему ты лежишь?

Неужели ты слишком слаб, чтобы встать? Нет? Тогда почему ты лежишь, Шейн? Валяются лишь избитые, те, в которых нет ни сил, ни поднять себя, ни идти дальше, ни на что. Это всё не твоя история, ты априори слабым быть не можешь. Слабость - антоним Шейну, это против его природы и жизни. Видеть твою слабость и деосу неприятно. Слабость - это плесень, что сначала незримой сизой сеточкой растет из самого темного места души, пока не видно и не заметно, а если ее не вырезать, не снять - очень быстро станет поздно, и вот тогда, сожранный этой кокетливой красоткой, ты станешь никому не нужным.
Ты ведь хочешь быть нужным, Шейн?

- Такой... вид?
...
- Это дно, Шейн, - яма, могила, тупик, если угодно. Астериум был как всегда флегматичен, без особой радости и энтузиазма улавливая слабые попытки крылатого подняться на ноги. Вернуть себе ноги... Вернуть себе силы? А они терялись куда-то, или он так придуривается? Или века искалечили его тело, саэтэрус окончательно атрофировался? Может болезнь еще более беспощадная, чем та что атаковала Калеба, разъела его мышцы, выпила из него магию и соки? Быть не может, бессмертный не видел в нем ничего такого. Ему крайне хотелось взять блондинчика за рога, да встряхнуть пару раз, лишь бы он пришел в себя окончательно.

- Мы валяемся в яме. Знаешь, почему? Потому что ты так выбрал, - деос щурится. Астериум холоден и неприступен, его не трогает жалость, да он испытал мгновенную радость находки, но что касается всего остального - в этом было что-то... ничего. Ничего для деоса, для создания с искаженным восприятием действительности, эмоций и чужих страданий, радостей, удивлений и всего-всего-всего. Для Астериума был один закон - верный путь, и что каждое создание должно ему следовать. А идти или остаться на дне - это уж он не выбирает за других. Взгляд алых глаз замирает на иссохших, потрескавшихся губах трансквэрума.

- Хочешь пить - вода там, наверху, - голова бледного лишь слегка дернулась в нужном направлении, покачнув белые прядки волос у лица, - Новые правила, дитя. Ты взлетишь наверх, коли того пожелаешь. Будь внимателен к своим крыльям - начав движение наверх, пути назад уже не будет. Вернее, будет, но твое тело, очевидно, слишком слабо чтобы выдержать сейчас падение на острые камни с такой высоты. И я тебя спасать не стану, при всем желании.

Тонкие губы лишь слегка искривились. Деос был... жесток? Напротив, очень милосерден.
Ибо нет большей жестокости, чем жалеть того, кто был всегда Самым.
[AVA]https://pp.userapi.com/c639423/v639423459/26d88/WFH6gVgWhJo.jpg[/AVA]

Отредактировано Астериум (05.08.17 16:10:23)

+2

9

Шейн вспоминает свои детские потуги добиться чужого внимания. У этого внимания были красные глаза и ледяные руки, от этого внимания вдоль позвоночника змеей сползали мурашки, и никогда Шейну не было так холодно, чем когда он этого внимания добивался. Его Снежная Королева иной никогда не была - ее снежное царство неизменно следовало за ней, ограждая замок, - сердце, - от чужих глаз лап; Шейн никогда не забудет, сколь сильно менялся воздух всякий раз, стоило ему в это царство вторгнуться и оказаться к ней ближе, чем положено, ближе, чем разрешено уставом, ближе, чем позволено ее голосом у тебя в голове. Воздух был сухим и царапал кожу, холод, исходящий от всей ее фигуры, сковывал движения, а от ее взгляда мышцы покрывались хрустящей изморозью. Ее внимание для Шейна - почет, награда; от ее внимания у него немеют конечности. И все-таки это почет, и все-таки это награда, он уже почти не чувствует свои пальцы, но ему все равно, ибо Шейн, пожалуй, иной награды не знает. Иной не допускал. Иную не придумал. Шейн жил от похвалы до похвалы, плохо помня то, что было между ними.
Наиболее хорошо он запоминал те моменты, когда ему в этом внимании отказывали. Когда он добивался недостаточно хорошо. Когда он не заслужил.
У Снежной Королевы лицо почти никогда не менялось. Тем более оно не менялось в те моменты, когда перед ней был смертный, не заслуживающий даже одного ее взгляда. Шейн был таким часто. Шейн никогда не был исключением. Шейн рано начал понимать свою планку, предел своих нынешних возможностей, и рано начал сравнивать его с пределами других фэдэлесов. Позже он понял, что не является исключительным, и тут же это осознание скомкал и в гневе трясущимися - от страха, - руками закинул его куда подальше, поглубже, в угол настолько темный, что не найдешь, если не посветишь; ему было достаточно знать свою нынешнюю планку, но не то, насколько чужая планка могла быть выше. Еще позже Шейн научился прыгать выше своей головы, еще позже - летать наравне с облаками. И каждый раз он должен был лететь еще выше, еще дальше от земли, еще ближе к звездам, но никогда до этих звезд не доставая. Снежная Королева была полярной звездой, самой яркой и самой далекой. Она слепила. Кончики пальцев застывали, стоило только протянуть к ней руку. Шейн понимал, что чем ближе он подлетал к ней, тем больнее ему становилось. Но попыток дотянуться до нее не никогда не бросал.
Шейн знает, почему. Шейн не раз падал на землю, когда свет этой звезды отвергал его; он падал вниз, с облаков на камни, валяясь на них мешком с переломанными костями. И поверьте, так падать было намного, намного больнее.
Поэтому Шейн продолжал пытаться. Поэтому Шейн пытался заслужить. Упал? Не заслужил. Упал? Пытайся лучше. Больно? В следующий раз будет еще больнее. Хочешь внимания? Заслужи. Мальчик-Кай, - иначе тебя, так привязанного к Снежной Королеве, такого холодного, такого белого, и не назовешь, - ничего не бывает просто так. Ты должен служить усердно, если хочешь награды. Твои крылья должны быть сильными, если хочешь дотянуться до звезд. Твои кости должны быть закаленными: ломай их, падай, ломай свои кости без сожаления, и когда они срастутся, станут крепче. Терпи, мальчик-Кай. Ибо неважно, что ты будешь делать: тянуться выше или падать дальше, - тебе всегда будет больно.
В твоей королеве нет жалости. В ее царстве нет места теплу. Твоя кожа будет щипать от ее прикосновений, трескаться, отслаиваться, тебе больно, но ты должен терпеть, если хочешь остаться с ней, - и тогда боль исчезнет. Ты перестанешь ее чувствовать. Твои раны затягиваются и покрываются ледяной коркой по линии шрама, а холод больше не обжигает.
У Шейна в груди льдина. Такая же, как и у его королевы. Холод ему больше не страшен. Боль - не страшна. За болью последует награда: если он постарается достаточно хорошо - последует, если будет достоин ее - последует, если он заслужит эту награду, если он сосредоточит на ее получении все свои силы, то тогда, Шейн, только тогда, возможно, ты получишь то, чего так сильно желаешь. Только так. Только таким образом все в этом мире и получается. Заслуживается. Служил ли мальчик-Кай достаточно хорошо? Достаточно ли обморожены его руки, чтобы прикоснуться к самой яркой звезде? Достаточно ли его стараний, чтобы обратить на себя ее взор? Страдал ли он достаточно для того, чтобы получить свою награду?
Нет.
Шейн рассматривает лицо Астериума и понимает, что нет. Его черты все такие же резкие, а взгляд - пустой, как просторы его снежного царства, - пустынный, холодный, он был привычен и вызывал лишь смутное, чуть щекочущее разочарование, заставляющее блекло улыбнуться. Не заслужил. Шейн, иного ты не заслужил. Ты должен был стараться лучше. У мальчика-Кая кровь все еще горячая, пусть губы и посиневшие, а пальцы все еще пропускают тепло, пусть кожа на них и потрескалась, как лед в начале весны. И ему больно.
Шейну все еще больно. Сейчас, наверное, потому, Шейн рад чувствовать хоть что-то, рад смотреть на что-то, кроме рассветов, рад слышать слабые завывания ветра над головой, рад быть живым, если коротко, эта мысль не казалась ему такой безнадежной. Ему больно, но это значит, что он живет. Ему больно, но раны затянутся, кости срастутся, а душа вновь охладеет, и вскоре он вновь сможет встать, он вновь расправит крылья, он снова взлетит и продолжит пытаться. Ему больно, но в этом нет ничего, что он не испытывал прежде.
По правде, Шейн, не слишком ли ты расслабился? Кем ты себя возомнил, что смотришь на своего короля свысока? Что ты такого сделал, раз решил, что у тебя есть право взглянуть на него сверху хотя бы единожды? Ничего. Ты ничем этого не заслужил. Ты на камнях. Ты на земле. Облака - вон там, высоко, и только там твое место, не здесь. Звезды кажутся слишком далекими отсюда, не так ли?
Кажутся. Шейн ухмыляется и думает, что кажутся. Шейн отводит взгляд от Астериума и смотрит наверх, опрокинув голову, слушает и молчит. Это вулкан. Где-то глубоко, намного глубже кратера, в самых-самых низах, откуда на поверхность должна была поступать лава. Он даже думать не хочет, как здесь очутился, ибо тогда придется думать, что произошло, а это сейчас не главная его проблема. Главное, что это не сон, - Шейн надеется, тихо, как умеет, что не сон, - главное, что теперь бесконечные рассветы позади, позади бессилие и прошлое, проносящееся у него перед глазами миллионы раз подряд, потроша старые раны, вскрывая их, делая больше и создавая новые. Позади одиночество. Позади мир, свободный от боли. Главное, что теперь Шейн способен что-то изменить, и он этот шанс не упустит.
Астериум как всегда жесток. Шейн понимает, что это жестокость, но ничего по отношению к ней не чувствует. Он привык. Иначе он не может. Хотел бы иного - уже давно был бы мертв, ибо в заснеженном царстве Астериума иначе нельзя. Ибо в его мире выживают лишь сильнейшие. Ибо Шейну никто не сказал, что можно иначе.
С каких пор эти правила новые, Астериум?
Мальчик-Кай улыбается очень холодно.
— Скорее всего, выдержит, — произносит он, вновь разрушая тишину; его голос сух. — Мои кости достаточно окрепли для того, чтобы защитить собой органы. Такой высотой меня не убить.
Шейн рано научился определять свою планку. И сейчас она намного, намного выше.
У Шейна не вырывается ровно никаких звуков, когда он, напрягая подгибающиеся ноги до хруста, наконец, встает. Его тело ощущается до жалости слабым, хрупким до злобного, полного отвращения к себе, смешка. Шейн не знал, сколько он не двигался, раз его мышцы настолько атрофировались, и, если честно, насрать, - ему некогда об этом думать. Вопросы - потом. Право на вопрос - тоже награда. Заслужи ее. Коли у мальчика-Кая все еще есть его крылья, коли он еще хочет летать, коли еще не бросил своих попыток дотянуться до звезд, он должен заслужить то, что хочет получить.
Шейн хочет многого. Сейчас, осознавая, что у него вновь есть шанс изменить свое положение, доказать свою готовность, - показать свою полезность, - и вновь взлететь, касаясь облаков, - особенно. И все его желания, неизменно, касаются Астериума.
— Но вот сможет ли срегенерировать? — Шейн смотрел наверх. Быть может, он обращался даже не к Астериуму. — Как долго будут восстанавливаться мои кости? Смогут ли они сделать это до того, как я умру от голода, от жажды? До того, как замерзну насмерть?
Он не стал продолжать. Вероятностей слишком много, слишком для того, чтобы они чудесным образом обошли его стороной и он сумел бы выбраться отсюда после падения. Скорее всего, он действительно умрет. Это наиболее вероятный вариант.
В общем-то, его положение ничем не отличается от птенцов, выброшенных из гнезда. Маши крыльями, птичка, или сдохнешь. Маши крыльями усердно, Шейн, или второго шанса у тебя не будет. Ничего нового. Он, Шейн, через это уже проходил.
Его крылья вытянулись. Во всю свою длину, во весь свой могучий размах, и Шейн готов поклясться, что сейчас он может почувствовать каждое свое перышко, и с каждого этого перышка словно бы осыпалась затвердевшая шелуха, песок, что нарос на них и мешал подставиться ветру. Сейчас же его оперение было свободно. Его крылья наверняка выглядели очень... неуверенно, будто находясь в сомнениях, была ли сейчас в них былая сила или нет.
Черт их знает. Не проверит - до истины не доберется.
Его крылья сделали первый взмах, создав сильный поток воздуха - как раньше, как новенькие. Лопатки приятно тянуло. Его спина больше не напряжена. У него есть крылья, и теперь встать снова будет куда легче.
Шейн не оборачивался и не смотрел вниз.
— Я провалил свое последнее задание. Я провалился, как Ваш доверенный лидер. Вам не стоило меня спасать.
Шейн не знает, зачем это сказал. Знает, что должен был. Должен был, хотя и понимает, что деос знаний наверняка уже в курсе.
Мальчик-Кай должен заслужить свою награду.
[AVA]http://s4.uploads.ru/b6ARZ.png[/AVA]

+1


Вы здесь » Энтерос » БЫЛЫЕ ПОВЕСТВОВАНИЯ И ПРИКЛЮЧЕНИЯ » Просыпайся, солнышко


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно